Эти мужчины обладают профессией, которая из года в год встречается все реже: 43-летний Штефан Фиттерер и 40-летний Герхард Йокайт – это настоящие мастера своего дела, способные не просто выполнить любую поставленную задачу, а выполнить ее так, чтобы окружающие сказали: классная работа! Они прекрасно знают смысл поговорки “Делу время – потехе час”. Это настоящая команда специалистов, одно нахождение вблизи которой уже доставляет удовольствие, потому что вокруг нее царит атмосфера веселой раскованности, которая тем не менее дает почувствовать, что люди здесь всегда находятся при деле.
Автослесарь Фиттерер и автомобильный электрик Йокайт уже несколько лет работают на BMW техниками-испытателями концептуальных автомобилей. “Концептуальные автомобили – это автомобили, перенесенные с бумаги в реальность, – объясняют они. – Пусть иногда это единственные экземпляры, тем не менее это не игрушки, а настоящие автомобили”. Фиттерер и Йокайт участвуют в изготовлении моделей, а после изготовления в металле представляют их на выставках.
После того как Штефан Фиттерер приобрел профессию, о которой он мечтал с самого детства, он сначала два года работал водителем: “Мне было 20 лет, у меня была уже дочь, и мне нужно было зарабатывать на жизнь”. Своей специальности он учился у человека, который сегодня считается культовой фигурой мотоспорта – у Георга Майера, легендарного мотогонщика. На BMW Фиттерер с 1978 года. Его друг и коллега Герхард Йокайт начинал свою карьеру учеником в мюнхенской мастерской по ремонту электрооборудования автомобилей. На BMW он с 1979 года.
“Среди сотен изучавших ремесло людей, как правило, можно найти только одного, который по-настоящему знает в нем толк”, – писал еще два века тому назад политик, публицист и историк Юстус Мезер. Если бы этот человек встретил в 1999 году Фиттерера и Йокайта, скажем, на съемках нового фильма про Джеймса Бонда “Мира недостаточно”, то он бы увидел двух превосходно разбирающихся в своем деле людей. Ничто не ускользнет от внимания этих двух специалистов, опекавших одну из звезд этой картины – BMW Z8. Во всем чувствовалась большая ответственность, с которой они относились к своему делу, начиная от безупречного технического состояния автомобиля и заканчивая его образцово чистым видом.
Присутствовать при том, как “Джеймс Бонд в очередной раз спасает мир от зла” для Фиттерера и Йокайта было, конечно же, удовольствием. Но работа на съемочных площадках была для них своего рода полигонным испытанием, во время которого необходимо было вскрыть недостатки автомобиля, чтобы устранить их до начала серийного производства.
Когда эти баварцы с восторгом рассказывают о своей профессии, они заражают им слушателей. В их мимике, жестах, взглядах и словах чувствуется настоящий огонь, та самая ставшая уже редкостью страсть, с которой выполняют свои задачи эти два поистине воодушевленных человека.

Заходя в TIF, я часто слышу от своих друзей: “Каору-сан, мы думали, что после Цукидзи рыбная программа завершена!”. При этом они запрокидывают головы и смотрят на конструкцию крыши, которая напоминает скелет гигантского кита и парит над ними на высоте 60 метров. Любопытным я советую прогуляться там по мосткам, с которых люди внизу похожи на муравьев.
В этом месте я всегда думаю о том, что как же все-таки важно иметь в Токио свои личные оазисы, местечки и уголки для отдыха. Ими могут оказаться и залитый светом современный замок, как TIF, и маленькое, неприметное кафе. Ведь расстояния, которые многим из нас приходится преодолевать здесь, пусть даже отправляясь на краткие встречи, постоянно оказываются просто огромными, лишающими нас драгоценного времени и энергии. Если я еду по Токио, то чувствую себя часто, как на урбанистской караванной тропе, конец которой ожидает меня где-то вдали, подобно призрачной Фата-Моргана. Тогда я закрываю глаза и планирую новые страницы для своего журнала, разбрасываю по ним фотографии, просто мечтаю, и все это – стоя в поезде.
“Яманоте” – это связывающая отдельные центры Токио кольцевая линия, поездка по которой занимает 62 минуты. Единого центра как такового у города просто нет, но вместо этого здесь есть бесконечная цепочка субцентров, нанизанных, будто жемчужины, на эту линию.
На станции “Юракучо” уже проснувшиеся жители Токио плотной толпой поднимаются к платформам. В вагонах постоянно пищат телефоны. Одетые в школьную форму девочки с раскрашенными волосами болтают по своим “мобиль-никам”. Из наушников у женщин в кимоно слышится поп-музыка. Служащие уставились в маленькие видеоэкраны, расположенные над окнами, или читают толстенные книжки с комиксами. Немногие счастливчики, отвоевавшие себе сидячие места, либо спят, либо склонились над портативными компьютерами.
В первом вагоне поезда, сразу за стеклянной стенкой, отгораживающей нас от машиниста, мои знакомые впервые осознают масштабы моего родного города. Повсюду, вплоть до далекого горизонта раскинулось море домов. Бетонные конструкции, стальные стены, пучки кабелей и стеклянные шахты спорят с крышами храмов, спутниковыми антеннами и эстакадами автомагистралей. И повсюду кричащие плакаты и бушующая неоновая реклама. И лишь только кварталы с простыми традиционными частными домиками, суповыми лавками, овощными лотками, маленькими парками и храмами могут, кажется, сдержать весь этот хаос, выступая в роли мелких камешков на дороге, о которые спотыкается горячечное развитие города.
Постоянно наши чувства находятся под угрозой потери всяческой опоры в этом море новых и новых впечатлений. Звуки, изображения, шумы, музыка, цвета, информация просто обрушиваются на нас, требуют внимания. Неудивительно, что императорский город напоминает мне Интернет. Если бы мы могли влезть в эту виртуальную информационную паутину, то она предстала бы перед нами как огромный, охватывающий весь мир город – Токио.

Почему я не смог бы жить ни в каком другом городе мира? Отвечу вопросом на вопрос. Где я как художник могу еще встретить столько неожиданного и разнообразного, столкнуться с провокационными мыслями и ощутить постоянное взаимодействие визуальных атак и эстетической защиты в такой сжатой форме, кроме как здесь – в Токио. И где еще я могу констатировать, что при этом вежливость и уважение людей друг к другу не исчезли.
Поезд въезжает на станцию “Синдзюку”, и, когда плотная масса народа выносит нас через один из многих выходов, может случиться так, что тот или иной из моих подопечных бесследно пропадет. Станция непрерывно засасывает людской поток и выплевывает его в другом направлении – до трех миллионов человек ежедневно. Отличным местом встречи для потерявшихся может служить смотровая площадка в здании токийского муниципалитета. Оттуда в ясные дни взгляд может дотянуться до Фудзиямы. И все же четко увидеть на горизонте конец города невозможно.
50 лет назад здесь не было ничего, кроме оставшихся после войны развалин, 80 лет назад здесь лежали руины после землетрясения. А 150 лет назад мир практически ничего не знал об этом городе, который в то время назывался Эдо и именно тогда был провозглашен новой столицей японской империи. Со смотровой площадки видно, каким низким был поначалу город, где самые большие жилые дома не были выше трех этажей. Футуристический же блеск Токио придают субцентры с их небоскребами. Они вылезают вверх между плоскими крышами подобно грибам после летнего дождя. “А это что за темно-зеленое пятно”, – интересуются мои друзья из-за рубежа.
“Территория императорского дворца”, – отвечаю я. Нетронутым, одиноким кажется он отсюда, маленький кусочек зеленого легкого, окруженный мощными стенами из тесового камня и отделенный от городских джунглей рвом с водой. Здесь кругами плавают золотые рыбки, а перед воротами резиденции молча патрулирует полиция.
“Европейские города выглядят, как музеи, и могут существовать без людей, – философствовал как-то архитектор Тойо Ито. – Японские же метрополии сродни театральной сцене: без людей они потеряли бы всякий смысл”. Ведь наши известные во всем мире маленькие дома служат в первую очередь как гардеробные, кабины для переодевания, необходимые, чтобы подготовиться к следующему выходу во внешний мир. Ни одна женщина не рискнет выйти из дома, не накрасившись, пусть даже она направляется в ближайший супермаркет. Тинэйджеры не отказываются от авторской одежды, а мужчины, несмотря на тропически жаркое лето, от темных костюмов. С каждым новым сезоном эта одежда, разумеется, меняется, и тогда нам не остается ничего иного, кроме как объявить шопинг своим любимым времяпрепровождением. Мы самоутверждаемся, совершая покупки, или, как сказала американская художница Барбара Крюгер: “Я покупаю, значит, я существую!”.
И тогда я веду своих гостей от муниципалитета в один из многочисленных роскошных универмагов – “Изе-тан”, “Такасимая” или “Мицукоси”, которые мне всегда напоминали гигантские аквариумы с блестящими рыбами. Это, думаю я, так же способствует пониманию японской культуры, как и вечер в театре Кабуки или посещение Токийского музея современного искусства. И поэтому мало кого удивляет тот факт, что наши самые современные выставочные площади были созданы группой архитекторов, прославившихся необычными проектами магазинов. Также впечатляет монументальное разделение пространства, стекла и гранита. “Я чувствую себя здесь, как в огромной пирамиде”, – сказал блестящий британский художник Дэвид Хоккни, когда в музее был выставлен оформленный им арт-кар BMW.
Жемчужиной музейного собрания является ни скульптура, ни картина, а электронная настенная инсталляция японского художника Тацуо Миядзима, состоящая из тысяч цифровых индикаторов. Здесь время пролетает перед глазами посетителей в виде мигающих красных цифр – символ бесконечной токийской суеты, от которой в конце дня все же очень хочется отдохнуть. Гаснет свет в 250-летнем театре Кабуки в Гиндзе. Блестящие парчовые одеяния, накрашенные лица, плачущие песнопения – так начинается историческая драма. К большому удивлению моих знакомых из Европы и Америки я раздаю во время представления “обентос”, закуску в маленьких коробочках, что в западной опере было бы просто невозможно. Когда другие зрители тоже берутся за палочки, мои гости быстро успокаиваются. Они осторожно вскрывают упаковку и обнаруживают на рисе, между корнями лотоса, морской травы и кислых слив совершенно неизбежный элемент – блестящую, художественно оформленную рыбу.

Пять часов утра. Рынок Цукидзи в Токио. Словно тяжеленные фарфоровые вазы лежат на столах замороженные туши тунцов. Заинтересованные покупатели отгибают назад надрезанные хвостовые плавники, проверяют фонариками прослойки жира в красноватом мясе, размышляют, сколько они заплатят за этот вкусный и нежный “мрамор”. Внезапно безумный колокольный звон возвещает о начале торгов. Их участники залезают на деревянные ящики и начинают кричать подобно взволнованным птицам ранним утром в тропиках.
Своих друзей, впервые посещающих Токио, я предпочитаю отправлять на самый большой рыбный и овощной рынок в мире. И этому есть своя причина. Незадолго до восхода солнца душа нашего народа – крестьян, рыбаков и торговцев – открывается здесь, как ни в одном другом месте города. Хотя Япония и отправилась некоторое время назад покорять мир своими автомобилями и электроникой, это никогда не было причиной отрыва страны от собственного прошлого.
Сентиментальным центром нашего бытия была и остается рыба. Неважно, сырая, жареная или вареная. Она переливается и блестит, она так же вкусна, как и тысячу лет назад. И, торгуясь на Цукидзи, мы делаем это, как наши предки, используя тайный язык пальцев. Наша одержимость рыбой заходит сегодня так далеко, что мы признаем за морскими обитателями право жить вне воды – виртуально, там, в цифровой вселенной, где они населяют телепрограммы, рекламные ролики и многоэтажные видеостенды. Пятнадцать процентов морских обитателей на нашей планете попадают в сети японских рыболовецких судов. Мы везем добычу домой и кормим ею два процента населения Земли, которых преимущественно зовут Морита, Тамура, Накамура или Танака, что означает “лесное рисовое поле”, “деревня рисового поля”, “средняя деревня” и “середина рисового поля”. И моя фамилия отчасти связана с природой, так как ее второй слог означает “остров”. Но в мегаполисе Токио с его 30 миллионами жителей фамилии – это единственное, что напоминает людям о деревнях и полях, ‘кроме, пожалуй, рынка Цукидзи, на котором сохранился дух, присущий мелкой крестьянской общине.
Пока своих покупателей ждут мидии в бурлящей воде, каракатицы на разбитом льду и крабы в мягкой древесной муке, Токио медленно открывает глаза. Небо темно-синего цвета, у мола за горами из пластиковых упаковок карабкается вверх оранжевое солнце. В здании номер 6 теснятся магазинчики по продаже палочек, зубочисток, тарелок, весов и ножей. Там же расположена и “Дайва”, лучший магазин на Цукидзи по продаже суши. И прежде чем мои гости успевают что-либо возразить, хозяин предлагает к завтраку сакэ.
“А как же кофе?” – удивленно спрашивают гости.
“Кампай, – отвечаю я. – На здоровье! Добро пожаловать в Токио!”.
Мы едим пальцами – вилок здесь нет. И тарелок тоже. Все лакомства разложены прямо на деревянных подносах:
например, кусочки каракатиц с комками риса и зеленой пастой из редьки, которая бьет огнем в нос, после чего из глаз, словно для тушения пожара, начинают просто ручьем литься слезы.
После завтрака мы садимся в такси и едем в район Юракучо, который, по токийским понятиям, правда, находится совсем недалеко от рыбного рынка. Первые служащие, все одетые в темно-синие костюмы, направляются к станциям метро. Мы же двигаемся к гигантскому Токийскому международному форуму (TIF). Из многих километров металлических распорок и пяти тысяч не боящихся землетрясений стеклянных панелей южноамериканский архитектор Рафаэль Виноли создал постмодернистское чудо. Сейчас этот построенный два года тому назад центр уже вполне готов отобрать первенство у нынешнего символа города, токийской телебашни.